Медицинский блог врача скорой помощи

Меня давно интересует психология больного. С одной стороны, больной со своей болезнью, с другой — врачи с постоянным чувством усталости и раздражения. Живя обычной жизнью, мы этого недопонимаем. А если придется поменяться местами?

Сегодняшний рассказ — от пациентки с раком молочной железы, которой удалили грудь.

——————-

Еще не вечер…

– Вам необходима операция, – говорит доктор. Говорит мягко, почти ласково. Но мягкость – с металлом. Он не спрашивает, он констатирует. Это еще не приговор, это пока предварительный диагноз. Но по коже пробегают мурашки, и сердце проваливается куда-то в низ живота. Кровь приливает к вискам, и только одна мысль пульсирует в голове: “Почему я?..”

В 7 часов утра иду на автобусную остановку с двумя сумками. Еще и еще раз “перебираю” список необходимых вещей: зубная щетка, паста, мыло, комнатные тапочки… халат, спортивный костюм… детектив Марининой… паспорт, медицинская карта, направление…

Длинный подземный коридор объединяет корпуса больницы в мини-город. Не коридор, а лабиринт – с развилками, поворотами и перекрестками, подъемами, спусками… Впереди бодро шагает “разводящая” медсестра. “Не отставайте, придерживайтесь меня. Нам – в отделение маммологии”. На третьем повороте начинаю терять ощущение пространства и времени. Многочисленные неоновые указатели расплываются в глазах, коридор с низким потолком кажется бесконечным…

Больше часа сижу в “аппендиксе” – небольшом коридорном “отсеке”, жду, пока какую-нибудь женщину не примут на операцию. С операционного стола ее переведут в специальную палату. А значит, для меня освободится место. Опять чувствую, что “зависаю” в пространстве, время остановилось. Прошлое осталось за порогом моего временного прибежища, будущее – туманно и неочерчено. Единственная реальная вещь – невыносимый холод. Трясет по полной программе. Не помогают ни свитер, ни теплая кофточка, ни наброшенный сверху мохеровый шарфик. Не могу согреться. Не могу понять, что я здесь делаю. Кто все эти женщины в домашних халатиках? И почему их так много?

В отделении лечат рак молочной железы разных степеней сложности. Или заболевания, которые рано или поздно могут вызвать рак… Напротив меня садятся две молодые женщины. Первые пять минут я не могу “въехать” в их разговор: такое впечатление, что они обмениваются кулинарными рецептами – спокойно, со знанием дела.

– Специальный бюстгальтер с силиконовым протезом стоит очень дорого, – говорит одна другой. – Так я придумала выход – напихаю в лифчик ваты или носовой платок с крупой и буду носить вместо протеза.

Тяжело понять, шутят они или говорят всерьез. Доктор, направивший меня на операцию, предупреждал: это очень специфическое отделение. Здесь лежат люди, “преступившие черту” – они иначе думают, иначе чувствуют. Прикоснувшись к их миру, сам начинаешь иначе воспринимать жизнь.

За мной приходит медсестра.

– Вам в 9 палату.

Ну, наконец. Хоть какая-то определенность.

В палате, кроме меня, еще двое. Ирина, 53 года, лежит здесь после мастэктомии (по медицинской терминологии, мастэктомия – полное удаление молочной железы). И 40-летняя Таня, которой еще только назначили мастэктомию. (Здесь и далее имена изменены. – Н.К.) Операция через два дня.

– Минчанка? – спрашивает у меня Таня.
– Угу, – отвечаю как можно более безразлично.
– Значит, “столичная штучка”, – улыбается она. – А ты случайно не собираешься жаловаться дежурной медсестре, что тебе не нравится запах в палате, или включенный после “отбоя” свет, или громкий храп?
– Не собираюсь…
– И это правильно. В нашем отделении все равны – и министр, и уборщица.

Объяснила доходчиво. Но легче от этого не становится. Наоборот – такая тоска… За окном от порывов ветра болтаются из стороны в сторону сосны, мокрый снег прилипает к стеклу. По протоптанным дорожкам ходят люди. Они на воле, а ты будто за решеткой, хотя никто не держит насильно. “Я не буду плакать. Я не буду распускать нюни. Я буду сильной. Я должна быть сильной!” – повторяю себе в сто первый раз. И чувствую, как бегут по щекам слезы, смывая остатки косметики.

Откуда-то издалека доносится Танин голос:
– Если будет холодно, возьми мое одеяло – у меня их два. В первый день всегда холодно – это от нервов.

После обеда она выводит меня на “экскурсию”. “Это ванная комната, здесь уборная, здесь биде…”

Двери в ванных комнатах и уборных не закрываются изнутри – такой порядок. Это исключает различные нежелательные эксцессы – все же с тяжело больным человеком может случиться что угодно. Преодолеть психологический барьер и приспособиться к “открытым” дверям с непривычки сложно, однако где-то ближе к вечеру напряжение спадает. Жизнь упрощается. Все упрощается. Ты принимаешь реальность такой, какая она есть. И покорно смиряешься с неизбежным. “Лишь бы не было хуже”. Этот лозунг Таня предложила написать на стене каждой комнаты. Для пессимистов. Чтобы ценили каждый прожитый день и каждую подаренную минуту.

– Я раньше никогда не ходила в церковь. Наверно, стоило бы? – спрашивает она, лежа на соседней кровати.

Что я могу сказать? Вопрос веры очень интимный. А дорога к Богу у каждого своя. У одного – короткая, у другого – долгая… Таня живет в районном центре, работает поваром в столовой. Замуж вышла рано, И, как сама признается, без особых чувств. (″Мама сказала: если парень хороший и берет тебя, нужно идти”). Жили тяжело, все наживали своим трудом.

– Я все время нервничала. Кровати нет, приличного шкафа нет, телевизора нет, стиральной машины… А муж успокаивал: не волнуйся, Танечка, все купим, лишь бы живы–здоровы были.

Купили, обставились. Правда с лета и до осени Таня с детьми не вылезали из лесу – собирали и сдавали ведрами грибы и ягоды… Свою “припухлость” на правой железе она заметила еще весной. Подумала – мелочь, пройдет. Потом не до этого было – начался “сезон” закаток… В конце осени все же решила показаться врачам. В первый раз ее продержали в больнице недолго, с неделю.

– Я домой с песнями ехала. Пела от счастья, думала, дорогу сюда забуду. Через десять дней позвонила, чтобы узнать о результатах анализов. А врач мне говорит: возвращайся, милая, назад, “клеточки” у тебя нашли.

Слово “рак” в отделении вслух не произносят, будто на него наложено табу. Хотя большинство диагнозов очевидно, иначе говоря, видны не вооруженным глазом: чуть ли не каждая вторая ходит с пластиковой “гармошечкой” – специальным резервуаром, в который стекает послеоперационная лимфатическая жидкость. “Дренаж” не просто собирают и сливают – необходимо каждый раз измерять его объем. Чем он меньше, тем лучше.

– Сегодня всего 100 граммов “сдала” – радуется соседка по палате Ирина. – Может, через неделю домой выпишут.
Понятие “выпишут” для нее, как и для многих, довольно условное. После выписки Ирину ждет курс химиотерапии, о которой она старается пока не думать… На этом этапе ее больше беспокоит двенадцатилетняя внучка, которая осталась дома с дедушкой. У девочки – сложный переходный возраст со всеми последствиями: пропущенными уроками, плохими отметками и далеко не примерным поведением.

– А почему она не живет со своей мамой? – осторожно спрашиваю у Ирины.

– У ее мамы – моей дочери – два года назад так же нашли опухоль. Пришлось удалять молочную железу. Я тогда чуть с ума не сошла. Мужа у дочери никогда не было, забеременела по молодости. А тут еще такая беда… Думала – на ее личной жизни можно ставить крест. Хоть бы выздоровела в свои 30 лет, девочку на ноги поставила… А год назад она с мужчиной познакомилась – молодым, неженатым. Поначалу все боялась ему правду сказать. Но это не утаишь… А он, когда узнал, еще больше начал ее жалеть, предложил жить вместе… Ну, а внучку мы к себе забрали – пока у них жизнь наладится.

Взаимоотношения с мужчинами – вообще отдельная тема. Если тебе удалили только “сектор”, часть железы – это одно. “Товарный вид” при этом практически не теряется. Если отняли железу полностью – совсем другое. По этой причине переживают многие. Да практически все. Поэтому “гламурные” журналы с полуобнаженными красавицами здесь не в почете – как минимум, раздражают.

– Полюбуйтесь только на Семенович! – Таня внимательно изучает страницу журнала с фотоснимком эстрадной “звезды”. – Ну, такое может кому-то понравиться?

Разумеется, имеется в виду не творчество певицы…

Несколько раз в день Тане на мобильный звонит муж. Рассказывает, где был, что делал. Говорит, что скучает без нее, ждет, переживает за будущую операцию.

– Ты что, забыл, какая я вернусь? – раздраженно спрашивает Таня, имея в виду, что после мастэктомии останется без железы. – Так что ищи себе полноценную жену, с двумя “шариками”.

Обычная женская провокация. В очередной раз она хочет услышать, что нужна ему какая угодно – лишь бы только живая. Он повторяет ей это постоянно – утром, перед отходом на работу, в обед, когда приезжает покормить детей, и вечером, когда звонит, чтобы пожелать спокойной ночи… Это что-то большее, чем просто любовь. А что тогда? Наивысшая степень преданности? Жалости? Сочувствия?.. Чтобы понять, нужно оказаться по ту сторону “рубежа”. И найти в себе силы жить дальше. Как тысячи других женщин, проходящих через этот “конвейер”.

– Что он ответил тебе?
– Сказал, что я дура… И что он без меня не сможет…

Врачи предлагают Тане согласиться на “пластику” – пластическое восстановление железы, которое выполняется одновременно с операцией по удалению злокачественной опухоли. Фактически новая железа “выкраивается” из собственных тканей (спины или брюшной стенки).

Взвесив все “за” и “против” (”консилиум” проводится поздним вечером в нашей палате), Таня решает не соглашаться на пластику.

– Замуж мне выходить не нужно, дети тоже уже есть. Проживу и с протезом.

Операции у нас с ней назначены на один день. Вечером накануне нам делают уколы – вводят успокоительный препарат. Но сна ни в одном глазу.

– А может, – спрашивает Таня шепотом, врачи перепутали анализы? Мне рассказывали, что одной женщине случайно отдали чужое заключение, по которому выходило, что “клетки” есть. А на самом деле их там не было. Может быть, и мне повезет?

Лично я в больничные “мифы” – тем более такого типа, с перепутыванием морфологических заключений – верю слабо. Но не поддержать Таню не могу:
– Может быть…

О самом худшем не думает никто – женщинам, попадающим в отделение, не так много лет. Каждая надеется на чудо. И молится на своего врача, как на Бога.

… Опять за окном снег. Настоящая предвесенняя вьюга. Гнутся и скрипят сосны. И от этого делается тревожно. Что там завтра? Звучат последние распоряжения медсестры: “Вечером не есть и не пить!” В голову начинает лезть разная ерунда. А вдруг наркоз не подействует?.. Или врачу подсунут тупой скальпель?.. А если во время операции зачешется кончик носа?… И зачем только я соглашалась на местную анестезию! Лежала бы себе в полной отключке и ничего не чувствовала бы…

…Самое страшное – услышать утром по “громкой связи” свою фамилию. Нас с Таней вызывают первыми… До операционного блока – один лестничный пролет. Двадцать ступенек, преодолев которые, я превращусь в послушную “биомассу” и мое тело перестанет мне принадлежать. И двадцать секунд времени, за которые успею обратиться к Богу с самой короткой молитвой попросить об одном: жить… Без суеты, без зависти, без горделивости. Жить ради самой жизни потому, что это так чудесно…

На последней ступеньке оглядываюсь на Таню. У нее очень бледное и очень серьезное лицо. Мне так жаль ее, что сжимается сердце. После операции – чрезвычайно сложной – ей понадобятся фрукты, орехи, морепродукты… А зарплата у Тани – 300 тысяч.

– Перекрести меня! – просит она одними губами. И исчезает в “своей” операционной.

… Через три дня меня выписывают. Дальнейшее лечение – в поликлинике по месту жительства. Иду по больничному коридору и ловлю на себе любопытные взгляды других женщин: выйти отсюда практически здоровой – большая удача.
Таня лежит в послеоперационной палате. Забегаю к ней на минутку, чтобы попрощаться.

– До свидания…
– Ты что, нельзя так говорить! – поправляет она. – Лучше пожелай, чтобы мы с тобой больше никогда здесь не встретились.
Я пожелала этого искренне и от всей души…

Наталья Карпенко, газета Звязда (март 2009).

———————-

Если вас интересует эта тема, рекомендую книгу А. Солженицына “Раковый корпус”, которую сейчас читаю.

Читайте также: почему люди болеют.